Больдог (boldogg) wrote,
Больдог
boldogg

Categories:

Больдог, как последовательный идеалист:)

Я тут в ходе подготовки к игре читаю пелевинский S.N.U.F.F.

Всё как обычно у Пелевина - круто, умно, интересно и несколько раздражает так любимая автором игра со словами.

Мне один момент показался очень любопытным. Практически буквальное, с точностью до стилистики и сеттинга (можно же в таком контексте слово "сеттинг" использовать?) совпадение одного эпизода из умного и модного Пелевина с эпизодом из полусумасшедшего и маргинального Беркема аль Атоми, о котором вообще не очень принято упоминать в приличном обществе.

Ну, вот, сравните. (И тот и другой отрывок довольно длинные, сразу предупреждаю.)


"Теперь к дороге вела дымящаяся просека, и выбрать маршрут было нетрудно. Камера пропустила их вперед и поплыла следом.
Выйдя на дорогу, Грым и Хлоя остановились.
– А дальше? – спросил Грым.
– Сейчас объяснит, – предположила Хлоя.
Грым повернулся к камере.
Камера повела себя странно. Не отворачивая от них своих бельм, она поплыла вверх и вбок, в сторону солнца – и вдруг исчезла. Грым понял, что она опять включила камуфляж. Сразу стало непонятно, где она – никакого дрожания в воздухе различить было нельзя.
Грым несколько секунд вглядывался в небо.
– Может, она улетела? – предположил он.
Никто не ответил.
Грым повернулся и увидел, что Хлоя лежит на дороге, свернувшись аккуратным калачиком. Она выглядела безмятежно спящей, а из руки у нее торчала какая-то зеленая стрелка. Грым хотел нагнуться, а потом услышал щелчок, и что-то его укололо. Он увидел такую же зеленую стрелку, торчащую из своей груди. Он выдернул ее – за пластиковой ножкой была короткая гибкая иголка, такая тонкая, что даже не выступило крови.
«Ничего страшного», – подумал он.
Потом ему страшно захотелось сесть на дорогу, и не было никакой возможности противостоять этому желанию. А когда он сел, стало ясно, что надо лечь, и он лег.
Хлоя лежала рядом – он видел ее платье, плечо и часть лица. Ее глаза были открыты, но она смотрела в сторону.
Грым плохо понимал происходящее. Ему казалось, что надо немного собраться с силами, и можно будет встать. Надо было, чтобы кто-то помог, чуть подтолкнул, и тогда оцепенение отпустило бы. Но помощи не было.
Кажется, солнце успело немного переместиться по небу. А потом он почувствовал еще один укол, на этот раз в ногу, и паралич сразу прошел. Он повернул голову и увидел, что Хлоя тоже ожила.
Она уже почти встала, и вдруг получила такой удар в спину, что снова растянулась в пыли. Грыму показалось, будто солнце ушло за тучи. Он поднял глаза.
Закрывая полнеба, над ним нависли вооруженные всадники. За их спинами была целая кавалькада, которой Грым с Хлоей перекрыли путь.
Видимо, в ней ехал кто-то очень важный. Его охраняли конные ганджуберсерки из гарнизона Славы – седобородые богатыри с накладными пыльными дредами и короткими костяными трубками в зубах. Они были одеты в камуфляж с черными латами и вооружены тяжелыми копьями. Один из всадников только что ткнул Хлою в спину тупым концом копья – и теперь разворачивал его для удара острием. Берсерки убивали не думая, поэтому Грым замер от ужаса.
Но тут раздалась короткая команда, и берсерк опустил копье. Линия всадников расступилась, и они съехали с дороги.
– Встать!
Грым и Хлоя кое-как поднялись на ноги.
Перед ними был черный моторенваген – длинный и открытый, из самых дорогих. Такой мог быть только у очень важного вертухая. Но в нем сидели не глобальные урки, а мрачные правозащитники в черных плащах. Дальше стоял другой моторенваген – тоже черный, еще приземистей и внушительней, только закрытый. А еще дальше возвышался красный в золотых спастиках паланкин с чудотворным ликом Маниту, спрятанным за занавеской. Его держали потные силачи в бархатных шортах, по четверо на каждую ручку.
Верх второго моторенвагена плавно открылся, свернувшись в ракушку за сиденьями. К дверце сразу подскочил подпрыгивающий от рвения придворный секретарь из кастратов, наряженный в гербовое трико и маску петуха.
В моторенвагене сидел…
Грым не поверил своим глазам.
Там сидел Рван Дюрекс, уркский каган и правитель, великий герой семи войн. Слева от него на заднем сиденье развалился обмазанный сластями мальчонка-любимец. Справа блестела золотыми цепями резиновая женщина – из тех, что делают в Биг Бизе. Женщин каган не любил, о чем знали все. Это был просто символ статуса, толерантности и готовности к межкультурному диалогу.
Хмурое лицо вождя с косо подбритыми бакенбардами и серыми мешками вокруг глаз не сулило ничего хорошего. Он поднял руки и зевнул, расправляя тело, затянутое в черный атласный лапсердак.
– Что такое?
Секретарь прогнулся, чтобы клюв его маски оказался ближе к уху господина, и тихо заговорил, указывая на Грыма и Хлою.
Морщины на лице Рвана Дюрекса разгладились, и он усмехнулся.
– На дороге? – спросил он.
Секретарь кивнул.
Рван Дюрекс поглядел на Грыма оценивающе – словно раздумывая, не взять ли в пажи. Грым заметил, что любимчик кагана тоже внимательно на него смотрит. Дюрекс перевел взгляд на Хлою, потом опять на Грыма – и, видимо, передумал.
– Прочь, – махнул он рукой.
И тут произошло неожиданное.
– J’accuse! – прогремел над дорогой властный голос.
Как ни испуган был Грым происходящим, он испугался еще сильнее. В присутствии кагана никто не мог говорить таким тоном.
Никто, кроме дискурсмонгеров.
Этот свистящий, похожий на щелчок бича возглас в Уркаине знали все. Им пугали детей, ибо вслед за ним приходила смерть. «J’accuse» означало «я обвиняю», но не на церковноанглийском, а на языке какого-то древнего племени, от которого дискурсмонгеры вели свою родословную.
К Хлое быстро шел неизвестно откуда взявшийся человек – видимо, он приблизился к процессии, пока все глаза были устремлены на кагана.
Человек был высок и излучал величие, хотя одет был просто и даже бедно – в рясу из мешковины, перепоясанную веревкой. Величие ему придавали седые кудри до плеч и орлиный нос. Так выглядели рыцари и герои.
Грыму почему-то сразу вспомнилась старинная монета с золотым ободком – один ойро из Музея Предков, на котором были отчеканены два сливающихся друг с другом человеческих контура с разведенными в стороны руками и ногами. В рисунке было столько свободы и гордого достоинства, что делалось ясно – монету чеканили не орки и даже не бизантийцы. Пояснительная табличка гласила: «т. н. «витрувианские мужеложцы», гравюра Леонардо Да Винчи». Несмотря на разоблачительную подпись, монета произвела на Грыма сильное впечатление. Вот такое же примерно чувство вызывал и этот дискурсмонгер.
Тот, видимо, сам был взволнован происходящим – его нижняя челюсть еле заметно подрагивала, как будто он очень быстро произносил какие-то крошечные слова, а глаза ярко блестели. Он держал посох с изогнутой ручкой, обмотанной кожаным ремешком. Когда он воздел руки, в просвете рясы стал виден точно подобранный к ней по тону бронежилет. Такие имелись только у людей.
Каган молчал, мрачно глядя на незнакомца – по этикету ответить после такого вступления было бы бесчестьем.
Первым опомнился петушиный секретарь.
– Кто ты такой, – пришел он на помощь сюзерену, – что делаешь в земле урков и по какому праву и полномочию встаешь на пути уркагана?
Человек сделал шаг к Хлое и обнял ее за плечо свободной рукой.
– Я отвечу тебе, – прогремел он, вознося свой посох еще выше. – Я филосóф. Но если тебе непонятно, что значит это слово, пусть я буду для тебя просто неравнодушным прохожим. Прохожим, у которого нет никаких полномочий, кроме данных ему собственной совестью…
Грым заметил, что человек смотрит не на петушиного секретаря и кагана, а совсем в другую сторону – в пространство над лесом. Он догадался, что камера до сих пор висит где-то там. Происходящее наконец стало чуть понятней.
– Но хоть у меня нет полномочий, у меня есть новости! – хорошо поставленным голосом гремел человек. – И они вам не понравятся. Ваша свора палачей и убийц не причинит вреда этому ребенку и не прольет больше ни одной слезы из этих синих глаз!
Грым подумал, что говорят явно не про него – его глаза были серо-желтыми. А потом он увидел, как человек понемногу поворачивает Хлою к невидимой камере и подталкивает в сторону – так, чтобы оставить Грыма за спиной. И древний оркский инстинкт вдруг подсказал Грыму – чтобы выжить, теперь надо не бежать от камеры, а, наоборот, любым способом оставаться в кадре. Он шагнул вперед и встал с Хлоей рядом. Дискурсмонгер мрачно глянул на него – но делать было нечего. Его голос тем временем распевно гремел над дорогой:
– Каждый человек рождается свободным, таким его замыслил Маниту! И я не могу, не стану молчать, когда какой-то монстр, ненасытное и злобное животное, попирает светлый праздник детства черной шиной своего лимузина, оплаченного слезами бесчисленных вдов. Я не знаю – но, с другой стороны, было бы очень любопытно узнать, и без промедления, – сколько еще свободный мир будет мириться с этим темным душителем свободы, делая вид, что не замечает невинных слез и брызг крови, летящих прямо в нашу оптику! Ничто не может оправдать издевательства над беззащитной чистотой, никакие затычки в равнодушных ушах не заглушат стук детского сердца, брошенного на съедение псам и свиньям! Сегодня я обвиняю оркского уркагана в том, что он палач своего народа. Сколько еще мы не будем замечать зверств этого извращенца, серийного убийцы, мечты психиатра и опаснейшего из садистов? Но я не хочу больше говорить об этом выродке, потому что он вызывает во мне тошноту. Я хочу спасти эту… Эту… Этих ребят, которым их суровая земля отказала в праве на детство и юность… Я объявляю, что они отныне под защитой Бизантиума! Они получают право на въезд в Биг Биз!
Он указал на далекий черный шар в небе, одновременно повернув голову вбок. Там, куда он смотрел, были только придорожные кусты. Грым понял, что дискурсмонгер просто показывает камере свой благородный профиль.
– Никто не может так говорить с каганом! – изумленно прошептал петушиный секретарь.
Незнакомец на миг обратил к нему сияющий неземной радостью лик и опять повернулся к пустому для непосвященных сектору неба.
– А кто с ним вообще говорит, с твоим каганом?
Грыму показалось, что вокруг стало очень тихо.
Каган по-прежнему мрачно молчал, глядя перед собой. Но петушиный секретарь этого не вынес.
– Бесчестье! – выдохнул он, выхватил из ножен свою шпажонку и пошел на дискурсмонгера.
Тот спокойно ждал, вздымая вверх свой посох, и на его лице играла все та же уверенная улыбка человека, не боящегося умереть за свои слова. И, когда Грым решил, что именно это сейчас и произойдет, в небе раздался треск, и уже знакомые красные нити перебили петушиного секретаря пополам. Вокруг поднялись высокие фонтаны праха.
Все, кто стоял на дороге, замерли.
А в следующую секунду все пришло в движение.
Первой с места стронулась Хлоя – она вырвалась из-под руки человека и побежала прочь.
Потом опомнились окружавшие моторенваген Дюрекса солдаты – и, выхватив свое оружие, пошли на человека. Но, как только они дошли до плавающего в красной луже секретаря, их сшибли те же дымные красные стрелы – хоть солдаты шли быстро, пушки без труда перемалывали их натиск. Над дорогой поднялось облако пыли, за которым моторенваген кагана был уже еле виден, на земле росла груда развороченных тел, и только человек, все так же улыбаясь, вздымал навстречу атакующим свой посох."



"Едва разогнувшихся после ADS людей ударило неслышным инфразвуком - тяжелый гул крови в ушах, боль в сердце, у кого тупая, у кого острая - и паника. Нарастающая, сметающая на своем пути любые разумные построения, безудержная. Все, кто мог самостоятельно передвигаться, в панике выскакивали на улицу и неслись, куда глаза глядят. Корейцы умело концентрировали толпу, направляя ее на клиновидный перешеек между двумя огромными озерами, подковой охватывающими село по северным рубежам.
Мост на узкой протоке между озерами, единственный выход из стягивающегося низкочастотного мешка, выходом больше не был - южное предмостье превратилось в непроходимое проволочное заграждение, прикрываемое парой пулеметных расчетов на дальнем берегу. Этот заслон был местом наиболее вероятных потерь, и Командир удовлетворенно отметил, как Иванов, выучивший, наконец, правила игры, при составлении проекта приказа вычеркивал из пулеметных расчетов литовцев с поляками.
-- Прям как веником... - зачарованно проговорил Иванов, наблюдая за визуализацией данных со спутника - густая каша бестолково мечущихся отметок медленно текла в назначенную зону, жестко сгребаемая виртуозами-корейцами.
-- Да уж, не хухры-мухры. Слышь, Иванов.
-- Да, Командир.
-- Чуешь разницу? Это тебе хайтек, а не тупые стрельбы, как в твоем Динкорпе. Я, честно говоря, сам всякий раз охуеваю, как работают эти штуки. А прикинь, как Динкорповские дуболомы чистили бы эту сраную деревню.
-- Н-да... Стрелковки штук на пять-семь, минометных на полста, неделю боевых четырем-пяти взводам...
-- Соляры три тонны минимум, бензина вдвое больше, не забывай. MRE, страховка, химия для сортиров, реагенты для водоочистки, амортизация по-зимнему... Пак, что у нас с вонючками?
-- Планируемая концентрация через десять минут.
-- Бля, как бы не припоздниться... Иванов, давай мэйдэй.
-- Есть.
Заместитель отправил штабу группировки заранее согласованное сообщение о том, что группа мирных граждан из стран демократии, выполняя гуманитарную миссию, подверглась нападению террористов. GPS-отметки локализации бандитов прилагаются. Все, как положено, военным тоже надо отчитываться, что не зря стреляли - выручали гражданских, угодивших в переделку. Вот запись, если кто не верит.
Выгодно всем - руководство частников нехило экономит на расходниках, командир батареи демонстрирует высокую боеготовность - пятнадцать минут от поступления приказа, а батарея уже отстрелялась! Да как отстрелялась - вполне тянет на боевые награды: шутка ли, едва успели спасти беспечно залезших в самое гнездо терроризма гуманитарщиков от неминуемой гибели. Ну и немножко денег - командиру группировки, дежурному офицеру, командиру батареи...
Зашуганой, одетой в броники (здесь опасно, очень опасно!) прессе покажут загодя привезенные остовы сгоревших хаммеров - вот и пресса довольна, рядом с несколькими подходящими трупами бросят пяток калашниковых - уничтоженные террористы; и журналюги слупят со своих студий немалое лавэ "за риск в зоне боевых действий", и не станут лезть на соседнее поле, заваленное сотнями разорванных тел - дураков нет, кто ж их тогда позовет на следующее мероприятие. Все правильно, дуракам война, умным - мать родна.
Командир отвел страхующие толпу сокращенные взвода, не выпуская из поля зрения цифру концентрации целей.
-- Все, давай минутную.
-- Есть, сэр.
-- Иванов, метео.
-- Без изменений. Подлетное две с половиной.
-- Хрен с ним, все равно больше восьмидесяти процентов не станет... Одна установка, отметки один, два, пять.
-- Одна; последовательность один, два, пять. - четко продублировал заместитель, внося целеуказание.
-- Залп.
-- Есть залп.
В Знаменке, на огневых позициях MLRS, грохот пусков - длинные трехсоткилограммовые дуры покидают контейнеры, с воем рассекая огненными надрезами темно-серое небо. На подлете кассеты отстреливают боевые элементы, и сгрудившаяся на пустынном полуострове толпа обезумевших людей получает на головы дождь осколочно-кумулятивных зарядов. Медленно кружась в беззвучной пустоте, спутник фиксирует едва заметные вспышки, коротко полыхнувшие сквозь плотную облачность над Уралом. В командном трейлере, перед нервно пыхтящим сигарой Командиром, на дрожащие отметки целей накладываются пересекающиеся круги накрытия - поражение шестьдесят семь с долями процентов. Неплохо.
-- Пак, коррекция.
-- Готова.
-- Иванов, скидывай.
-- Есть.
-- Подтвердили?
-- Да.
-- Залп.
-- Есть залп.
Две с половиной минуты, оставшиеся после первого накрытия, среди трупов еще корчатся на снегу подранки, но в небе вспыхивают пиропатроны следующих кассет. Еще семь тысяч шестьсот боевых элементов. Все. Рассеявшийся дым уносит ветерком, словно раздвигается занавес, открывая поле, покрытое неподвижными кучками чего-то дымящегося. Спутник докладывает: сто тридцать три процента вероятности поражения.
Себестоимость зачистки невероятна, это уже почти советские нормативы. Да, Командир неплохо отрабатывает свою зарплату - развертывание, разведка и планирование заняли двое суток, непосредственно исполнение - пять часов. Еще три часа на свертывание, фиксацию результата и подготовку съемочной инсталляции. И все! Ни потерь, ни заметных затрат - так, по мелочи, транспортные да аренда транспондеров на спутнике, немного боевых; столько же на взятку военным. Даже беспилотники не подымали, во как. А сумма контракта - не сто долларов, и даже не сто тысяч.
К обеду все завершено, и команда инсталляторов возвращается на временную базу отряда в зоне химзавода, докладывая Командиру: готово, можно запускать журналюг. Командир отзванивается в Екатеринбург - давайте, мол, и, скоротав часик в менеджерском баре, лично выезжает встречать первый вертолет с журналистами. С хамвика сдернут Browning, на дверях накатаны самоклейки с эмблемами гуманитарного корпуса "Демократия народам Северной Азии", Командир с Ивановым сменили амуницию на ярко-голубые гуманитарные куртки. По ходу пьесы Иванов раскрутился на фитиль за бардак:
-- Блядь, где еще эти сраные бушлаты, а, за-мес-ти-тель? Числится десять. Вот два. Где остальные? Мне сдавать через неделю все это дерьмо, с этими пидорными пшеками!
-- Командир, какие проблемы-то... Ну давайте, я их на себя запишу. Все равно мне группу принимать.
-- Пропили, уроды синие... - тут же подобрев, ворчит Командир, заходя в нужную директорию на планшете. - Ну, че смотришь? Доставай, перекинем.
Иванов не спорит - старый черт как воду смотрел. Именно пропили, когда хитрые взводные заставили его проставляться. Ему, перешедшему в элитный Иринис из забубенного Динкорпа, тогда казалось пустяком - чего там, ну пропьем пяток бушлатов, большое дело. Сейчас, зайдя в хозяйственную директорию, он уже так не думал - эти восемь сраных курток затягивали почти на весь октябрьский бонус.
-- Че они там, из соболей, что ли... - пробурчал заместитель, подтверждая транзакцию. - Ну не стоят они столько, откуда такие цены...
-- Может, их племяш Директора поставляет. Та-ак... А ну, обнови... Все. Слышь, Иванов, ты понимаешь, что сейчас из-за этих сраных пуховиков мы с тобой одни поедем?
-- И что? Зачищено же.
-- А ниче. Я не про вонючек, а про лопату. Сейчас эти шакалы дохлятину поснимают, а закапывать ее нам с тобой придется. Ты-то ладно, ты кто у нас, капитан? Ну, был, в смысле? А я, товарищ капитан, целый подполковник. А ты меня до лопаты довести хочешь.
-- Я сам все сделаю. - мрачно буркнул заместитель.
-- Сам-сусам, закопа-а-аю... - передразнил Командир. - Всему учить надо, ма-ла-дешшь... Кофр саперский кинь назад. Сделаем воронку, да завалим. И давай шевелись, ехать пора.
-- Вы поведете?
-- Я обратно, ты туда.
Хамвик взревел и запрыгал по ухабистой заросшей дороге.

На поле с результатами смотреть не пошли. Остановились у перевернутых кузовов, где подчиненные эстонца Томаса приготовили съемочную площадку.
-- Иванов, ты, главное, умничать не пытайся. Не повторяй текст слово в слово; он так, чтоб ты не путался.
-- Понял. А они в курсе, командир?
-- Кто?
-- Ну, телевизионщики.
-- За че в курсе, я не понял?
-- Ну, что снимать будут. Что балет здесь, а не... фактическое.
-- Бля, Иванов, че ты какие-то абстракции разводишь.
-- Да я думаю, что если дотошный попадется, как быть? Ну, выспрашивать там начнет, детали всякие?
-- Да не ссы, капустин. - рассмеялся Командир. - Мы тут все ориентированы на что? На результат. Не трясись, ниче никто выспрашивать не станет. Помни: прямо сейчас, пока я тебя инструктирую, того тоже инструктируют. Летят они сейчас, и молодой дурак у старого спрашивает - а как то, а как се, а вдруг че-то не то ляпнут. А старый его успокаивает - не ссы, говорит, мы тут все одно дело делаем... Короче, расслабься. Посмотри вон лучше, как чухна работает - художник, епть...
Парни из третьего платуна действительно постарались - картина получилась что надо. Из всех трупов выбрали те, чье лицо застыло в наиболее хищном оскале. Камуфляж, накрученные патронные ленты, старые зашорканые АК в окостенелых пальцах. Не знал бы - сам бы поверил. Главное, деталей не рассмотреть - тела уже наполовину занесены легким сухим снежком.
-- Во, кстати, морды им обмети, чтоб видно было.
Иванов надрал с березы веток и как раз заканчивал, когда послышался фурх-фурх-фурх приближающегося вертолета. Пыхнуло оранжевым - командир воткнул в снег фальшфейер, обозначая место посадки.
Из плотной облачности вывалилось черное тело армейского коптера, Иванов впервые видел такой здоровый. Растрепав грязно-оранжевый шлейф, бокастый вертолет тяжко опустился на неровную землю. Из вихря поднятого снега выскочили фигуры в очень дорогой амуниции, это безошибочно чувствовалось даже на расстоянии и через поднятую винтами снежную бурю. Парни выскочили удивительно легко, чувствовалось, что развертывание на посадке выдрочено у них до того состояния, когда автоматизм остался где-то далеко позади. Стремительно скользя над снегом, бойцы занимали места в ордере и падали на колено, насторожено щупая прицелами FAMASов кружащую над мерзлой землей поземку.
-- Во бля дают! - крикнул Командир, пятясь от поднятого вертолетом вихря.
-- Чо?
-- Балет, говорю, смотри какой! Как пацаны свое бабло отрабатывают! Щас эти тащатся сидят, согласен?
-- Точно, Командир!
Из приоткрывшейся щели на снег выскочил здоровенный мужик, неторопливо оглядел своих, поглядел на тактический планшет и сунул его в карман. Пошел к Командиру.
-- Хай, гайз. Я мамочка пары детишек с камерами, как, мне кажется, вы уже догадались.
-- Точно.
-- У вас тут нормально, я смотрю.
-- Выводи, тут нормально. - подтвердил Командир, выплевывая окурок.
Мужик не ответил и что-то буркнул в гарнитуру. Двое охранников с низкого старта переместились вперед, замыкая квадрат будущей съемки. Из вертолета, неуклюже цепляясь друг за друга, вылезли две разнокалиберных фигурки, плотно упакованные в приметные CNNовские анораки с огромными брониками сверху. Тот, что повыше, сразу же уткнулся камерой в спины охранников, деловито высматривающих врага поверх поземки. Второй, который поменьше, вдруг заметил остовы сгоревших хаммеров, и побежал их разглядывать. ...В натуре, как дети на экскурсии...- подумал Иванов и перестал мандражировать. Все его опасения рассеялись, прибывшие журналюги оказались никакими не акулами, а просто обычными придурковатыми пинжаками.
Маленький, взяв микрофон и влезая в кадр вместе с обгорелой задницей хаммера, откинул капюшон, оказавшись молодой симпатичной девкой. Длинный замер в полуприседе, снимая тараторящую девку, то и дело тычущую рукой в сторону чернеющих вдалеке Хаслей, и возмущенно указывающую на дырки в рыжем железе хаммера. Иванов даже немного расстроился, когда его проигнорировали, втолкнув в кадр рядом с девкой одного Командира. ...Бля, а не прост Командир-то...- Иванов с изумлением наблюдал, как умело тот прикинулся валенком перед камерой, даже движения стали какими-то нестерпимо ватными, тупыми - гражданскими, не говоря о лице. Иванов видел перед собой типичного безграничного врача или ООНовского инспектора - хищные черты Командира растворились в сусальной маске причмокивающего от огорчения шведа или голландца, донельзя расстроенного случившимся. ...Во дает, а? Гляньте только... Иванов оторопело слушал, как, оказывается, умеет трещать по-английски его туповатый и бравирующий неотесанностью Командир, еле сдающий тесты каждую аттестацию. ...Да, воистину: можешь считать до десяти - остановись на трех...
Сняв Командира, телевизионщики покрутились у трупов - оператор тщательно отснял лица и автоматы; мазнул камерой по эмблемам на целом джипе и крутанулся на месте, обведя камерой окрестности. На этом мероприятие завершилось, и телевизионщики юркнули в кабину коптера. Охрана картинно отработала посадку, и вертолет ушел за низкую облачность, некоторое время пробивая серые тучи посадочными огнями.
-- Во работа. - мечтательно протянул Иванов, когда затих шум винта.
-- AKE, че ты хочешь. Пятихатник в смену. У рядового. Здорово, да, Иванов? Покривлялся полчаса, и пиздуй себе к шлюхам. Видал, какие сучки крутятся у Пресс-центра группировки?
-- Командир, вы забыли, что я делаю, когда мы на хэдкуотерс?
-- Ниче, теперь ты будешь гулять. Никак не поверишь, что теперь ты Командир?
-- Никак. - признался Иванов.
-- Кстати, когда твою замену пришлют, ты его на место Томаса, а Томаса - в замы. Годик тебе дадут так потащиться.
-- Почему годик? И почему именно Томаса?
-- Нет, Иванов, еще бы полгода в Динкорпе, и ты бы начал пускать слюни, точно. Томасу командирство не светит, и ему на хуй не нужно подставлять тебя на каждом шагу. Впрочем, хачику тоже, но он полный мудак. Так что Томас, без вариантов, но ненадолго. Как убедятся, что вкуриваешь - будет у тебя свой Иванов. Командир и зам - всегда русский и хохол, иногда татарин.
-- Кстати, Командир, пусть я выгляжу полным мудаком - а почему?
-- Почему "выглядишь", хе-хе... Сам не понимаешь? А ты подумай, подумай как-нибудь, на досуге... Ладно, хорош пиздеть, тащи кофр. Эй, и это, перчатки в бардачке прихвати.
Пока заместитель снимал с покойников декорации, Командир сноровисто собрал боеприпас и выковырял в два приема подходящую яму; оставалось только затащить трупы и обрушить нависающий над выемкой карниз. Задубевшие врастопырку покойники никак не укладывались в небольшой яме, и Иванову пришлось нести из машины винтовку. Надо льдом озер пронесся раскатистый треск коротких очередей, а потом глухо, как в подушку, ухнула третья шашка, сбивая с берез остатки жухлой листвы. Все, конец. Можно ехать, до обеда час остался.
-- Ну, за окончание моей последней операции. - вытащив фляжку, задумчиво произнес Командир, и резко забросил голову. - Уф-ф-ф... На.
-- Поздравляю, Командир. - с чувством произнес Иванов, закидываясь коньяком.
-- Теперь ты Командир. Сейчас приедем, гавриков построим, и передам командование тебе. Готовить по Пыштыму будешь сам, от и до. Все, поехали, садись. Прокачу, будешь потом рассказывать, как сам Командир тебе баранку крутил."


Какие всё-таки мизантропы, а.
А у меня это ещё на некоторые недавние впечатления наложилось, которые можно было бы легко счесть подтверждающими эти весёлые картинки.
Впрочем, я с ними (с авторами) не согласен.
Я же писал о том, что полагаю власть наделённой доброй волей. Так вот это внезапно касается не только российской власти. Те же Штаты, кмк, тоже лезут в Ирак, Сирию, Сербию и вообще по всему миру в основном не за нефтью, как принято считать, и не из садизма. А полагая, что несут добро. Вполне искренне и всерьёз полагая.

Да, вот такой я наивный идеалист. Ну, зато хотя бы последователен:)
Tags: Книги, Последовательность, США, Я
Subscribe

  • Про дракона, святого Георгия и про наших обезьян

    (Этот пост изначально писался как комментарий к посту Морваэна О новом мизулинском законе. Но получилось довольно длинно, как мне кажется…

  • Собака и мост.

    По-моему очень важно осознавать, что в части (немалой) споров про политику, экономику, обсуждениях прогнозов на будущее или альтернатив прошлому…

  • О постройке заводов.

    В комментариях к моему недавнему посту о способе критики появился очень интересный комментатор - prosto_tak_99. Мало того, что человек…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 28 comments

  • Про дракона, святого Георгия и про наших обезьян

    (Этот пост изначально писался как комментарий к посту Морваэна О новом мизулинском законе. Но получилось довольно длинно, как мне кажется…

  • Собака и мост.

    По-моему очень важно осознавать, что в части (немалой) споров про политику, экономику, обсуждениях прогнозов на будущее или альтернатив прошлому…

  • О постройке заводов.

    В комментариях к моему недавнему посту о способе критики появился очень интересный комментатор - prosto_tak_99. Мало того, что человек…