Больдог (boldogg) wrote,
Больдог
boldogg

Categories:

Интервью с Фаритом, часть 2.

Интервью с Фаритом, часть 2. Если хотите читать, то лучше сначала прочитать вводную часть - она тут: https://boldogg.livejournal.com/438735.html


- ВУЗовский или школьный?

- ВУЗовский. Я сейчас говорю про ВУЗы. И когда стало можно, они сами, совершенно не будучи кем-то вынуждаемыми, без слёз на глазах и прочего, они сами ушли в бизнес. Они сами ушли в банки, они сами начали что-то делать. Это именно системное преобразование. Постольку поскольку умный человек... Ну, куда в советское время мог пойти умный человек? Он естественно шёл в ВУЗ. В ВУЗе умного человека замечали и у него был очень ограниченный вектор. Сейчас этот вектор намного более широк. Естественно в образование стало меньше умных приходить. Я считаю это системным фактором.

- Да, конечно, это системный.

- Например несколько человек уехали в Израиль не почему-то, а просто потому что захотели уехать.

- Ну, просто выгодно потому что.

- Да-да-да. И в Канаду уезжали, и прочее, и прочее. То есть меньшинство ушло именно из-за безденежья. Потому что в ВУЗе платили всё-таки... Я все 90-ые провёл в ВУЗе и могу сказать, что не было такого момента, чтобы люди не держались за место, не держались за ставку. Ставка всегда позволяла хоть как-то жить.

- А вы имеете в виду официально или не вполне?

- Я могу сказать так - я сам взяток никогда не брал и я не знаю никого из взяточников. Наверное что-то есть. То есть, вот у меня был хороший знакомый, доцент, он жил точно так же как я, на одну доцентскую зарплату, но жил он гораздо-гораздо лучше, чем я. Но это было не так, что кто-то ему давал конверты. Он просто очень хорошо чувствовал людей. Он был всегда с ними справедлив - но справедлив таким образом, что человек хотел его за это отблагодарить. И у него был настоящий талант сводить людей между собой, поддерживать знакомства, поддерживать связи и так далее. Всё это позволяло ему жить хорошо. Вот так наверное. Скользкая это тема.

- Понятно. И вот ещё момент - а вы сами в олимпиадах участвовали?

- Участвовал.

- И как?

- У меня были успехи на городском уровне и на уровне чуть-чуть выше, но у меня, к сожалению, никогда не было системной подготовки. В нашей школе это не практиковалось. Например, я знаю, что ребята из 39-ой, они просто банально ездили на сборы. Это на три недели они уезжали и погружались только в математику. У меня этого никогда не было, и они имели в этом плане передо мной преимущество.

- Тем более с ними скорее всего работали люди, которые в этой системе были.

- Да-да-да.

- Последний вопрос про образование. Репетиторы. Был ли у вас и вообще насколько это было принято для поступления в ВУЗ?

- Единственный репетитор, который был у меня это девушка с кафедры английского языка педагогического университета. И это была моя просьба, потому что я хотел знать английский язык, а нам его в школе давали совершенно чудовищно. В школе я английского не знал. То есть, я мог перевести пару слов, но ничего абсолютно мне не дали.

- Lena Stogova, her father is an ingener, her mother is a teacher...

- Yes, yes. На это накладывалось ещё то, что наша преподавательница английского была такая, очень яркая татарка, и это был такой акцент, что...

- Кстати, Фарит, а вот, раз уж вы упомянули - а мне это как раз очень интересно, у меня были об этом вопросы запланированы. Расскажите о какой-то татарской специфике. Была ли она, на что это было похоже. Хотя, конечно, учитывая, что вы всю жизнь живёте в Уфе, возможно вам трудно видеть татарскую специфику, поскольку вы не очень сталкивались с другой. Но всё-таки. Хоть как-то, что-то можете об этом рассказать?

- Самая яркая специфика это то, что моя родня, всё старшее поколение - моя мама, например - они всю жизнь разговаривали на таком... татарском суржике. То есть, такой, полу-татарский, полу-русский язык. Особенно между собой. Был и чистый татарский, был и чистый русский. Я, к сожалению, татарского не знаю, так уж вышло. В школе говорили по-русски. Но я всё понимал и мог что-то ответить. Более того, в магазинах, на улицах именно такой разговор был и большинство русских его понимали. И никогда не было возмущения: "Говорите со мной по-русски". Этого я не помню никогда. Все так, спокойно и достаточно доброжелательно разговаривали.

- В школе образование на русском, в ВУЗе на русском, документооборот на русском, я правильно понимаю? В советское время?

- Естественно. Только на русском.

- А татарские школы были у вас?

- Ну, во-первых, это Башкирия. Башкирские школы у нас были. В Татарии, кстати, всё было немного по-другому. В Татарии было, например, татарское делопроизводство, насколько я знаю. У нас, в Башкирии, нет. Некоторые документы были по-башкирски, но в советское время башкирского языка, как чего-то обязательного не существовало.

- Фарит, извините, я тут, вероятно, крайне невежествен, но ведь я правильно понимаю, татары и башкиры это два разных народа, разные национальности? Правильно понимаю.

- Правильно, конечно. Два родственных народа.

- Это как русские и белорусы или как кто?

- Как кочевники и осёдлые.

- Один народ, но разные условия жизни.

- Да-да-да. До определенного момента это было одно и тоже, но потом немножечко разъехалось.

- А кто кочевники и кто осёдлые?

- Башкиры кочевники, а татары осёдлые.

- А язык один?

- С небольшими отличиями. Башкиры пытались себе этот язык немножечко изменить, чтобы отличаться.

- А вы как себя самоидентифицируете? Как татарина, башкира, русского, советского?

- Как татарина. Советский татарин.

- А расскажите про советское время с этой точки зрения. Были какие-то межнациональные проблемы у вас в Уфе?

- Нет. С национальными проблемами я столкнулся сразу после перестройки. Я подрабатывал в нашей библиотеке, пришёл на какое-то совещание, и директор библиотеки говорил только по-башкирски. Хотя в зале половина была русских. То есть, заместители его и прочие. Он демонстративно говорил только по-башкирски. Говорил, что мы в Башкирии. Но его быстро сняли. В остальном - нет. В моём поколении - ну, могли тебя назвать татарином, но в этом не было никакого оскорбления.

- Ну, понятно. У меня в классе учился мальчик, Руслан, его называли татарин - тоже, нормально.

- Иногда смеялись над какими-то именами, но это опять-таки было спокойно, ничего такого не было. Чуть в стороне, но совсем чуть-чуть были евреи. Тут как можно сказать. Национальность - она была. Мы знали, что вот он - татарин, он- русский, вот этот - чуваш, тот - грузин, тот - еврей. Расстояние между русским, татарином, башкиром и прочими было одинаковым, евреи стояли чуть-чуть подальше.

- Отношение к евреям было хуже, лучше, просто иным?

- Здесь была такая своеобразная ситуация - когда с ними общались, абсолютно никаких проблем не было. Вот, у нас в классе был еврей, с родителями гости приходили, у нас сосед был еврей - алкаш страшный и матершинник. И никаких абсолютно проблем в личном общении не было. Но когда что-то обсуждалось... Я вот, например, помню, когда мне было лет двенадцать, я, услышав какой-то обрывок разговора, спросил: "А что такое защита кандидатской диссертации?" Мне ответили: "Это когда сидит пятнадцать евреев, тебя слушают и промеж себя решают, будешь ты кандидатом или нет." Вот. Такое безличное отношение было... может быть не то что негативное, но настороженное. Что они себе на уме и всё такое. Но именно личных - я никогда не замечал, чтобы кто-то говорил, что они плохие.
У старшего поколения была ещё такая вещь. У нас были знакомые, постарше нас, Алик и Алия, брат с сестрой. Татары. Алия была очень красивая девушка, весёлая, милая и всё прочее. И вот она выходила замуж и я слышал, как буквально убивалась какая-то её пожилая родственница, что такая хорошая девушка, почему за русского замуж выходит. Но это никого особенно не трогало.

- Понятно. Отношение как к любому причитанию старшего поколения.

- Да. У меня такого отношения, чтобы татарка выходила замуж только за татарина не было и не помню, чтобы у кого-то из городских это было.

- Фарит, а вот интереса ради, с тех пор это изменилось? Или так же и осталось?

- Так и осталось. Был небольшой замес в начале девяностых, он очень быстро сошёл на нет.

- Мне просто ещё почему интересно. Я из Саратова, а у нас город тоже довольно татарский, у нас много татар. А я ещё жил в районе, где много татар жило. И у меня был приятель, Ренат его звали. И одно из первых, что я о нём помню, это что он мне говорит, мол, да, я татарин, но мы к Чингисхану никакого отношения не имеем. Причём тогда я не понимал, к чему это он. Сейчас, взрослым уже умом, понимаю, что говорить так его научили дома.

- Возможно и не дома. Я тогда сам вычитал - я читал очень много и в каком-то смысле бессистемно - в первом классе я прочитал толстую книгу, она называлась "Книга будущих командиров". Там было о самых разнообразных войнах, в частности, о нашествии Батыя. Там был абзац, что хоть назвались "татаро-монголы", но татары те и татары нынешние друг к другу отношения не имеют. Я об этом рассказал отцу и я об этом рассказал в школе. Это было воспринято с определённым интересом, но никто меня этому не учил.

- Интересно! Значит Ренат тоже мог и сам где-то прочитать. Хорошо. Тогда с национальным вопросом более-менее ясно. Уфа, как национальный регион - всё-таки это мне было отдельно интересно. Дальше мне вот что интересно. Вы ведь служили в армии. Расскажите про советскую армию. Как вас в неё призывали, как вы в ней служили.

- Призывали меня после первого курса. Это был так называемый устиновский призыв.

- Что за устиновский призыв?

- Помните, была такая пятилетка пышных похорон? Когда сначала умер Брежнев, потом Андропов, Черненко. И помимо них умер такой влиятельный деятель - Устинов. Он был министром обороны. И едва ли не последнее, что он сделал на посту министра обороны, это пробил указ о том, что студенты всех абсолютно ВУЗов без исключения, как с военной кафедрой, так и без неё, должны служить в армии. Просто солдатами. Я очень хорошо помню свой день рождения, 15 июня, почему-то рано утром, мне принесли и вручили повестку под подпись. И двадцать пятого июня я отправился в армию. И два года честно в ней оттрубил. В войсках связи. То есть, я пошёл с этой повесткой в институт, мне оформили на два года академический отпуск. Мне очень повезло. Потому что я на первом как раз курсе занимался в радиокружке. Соответственно, знал устройство радиостанции, знал азбуку Морзе. У нас была пехотная команда, то есть меня должны были в пехотный полк отдать. Не самое лучшее место, прямо скажем. Но в этой толпе, когда нас привезли в дивизию, совершенно случайно мы с товарищем столкнулись с двумя сержантами, которые ходили и спрашивали:
- Никто тут в связь не хочет? Азбуку Морзе никто не знает?
- Я знаю.
- И я знаю.
Тут же они где-то похлопотали, и я оказался в связи. Там и прослужил.

- А эта связь была таким, завидным вариантом? Это было лучше чем общее? Или как?

- Ну, это было... Лучше. Лично для меня - лучше. У меня одновременно одноклассник пошёл в пехоту ту же самую. Я видел, как их гоняли. Они практически всё это время провели в поле. Кроссы, всевозможные учения и прочее. Мы в это время изучали командно-штабную машину 412-ую. Учились её разворачивать. Учились, как осуществлять дальнюю связь, релейную связь, телефонную связь. Секретные дела изучали. Всё это было гораздо более приемлемо.

- Фарит, а вот что мне очень интересно. Как вы в возрасте лет шестнадцати - семнадцати относились к перспективе угодить в армию? Я помню себя в этом возрасте - для меня это была бы просто надвигающаяся катастрофа. Я чудовищно боялся, что меня в армию загребут. Во-первых, два года жизни, во-вторых, просто очень страшно и так далее. У вас к этому было более спокойное отношение, я правильно понимаю?

- Я не успел испугаться.

- Я лет с двенадцати боялся этого. Вот лет с двенадцати.

- Я понимаю. Но я поступил в авиационный, там была военная кафедра, и соответственно никакого страха у меня не было.

- Но вот этот указ и...?

- Да, этот указ. Как-то он прошёл мимо меня.

- Офигеть.

- Ребята ушли. Нам объявили... То есть в феврале где-то вызвали ребят. Меня среди вызванных не было. Потому что день рождения 15 июня - считалось, что я должен уйти осенью. У меня были мысли, что это всё как-то так... далеко. Это всё как-то так - мало ли что будет. И так далее. Когда мне вручили эту повестку... Чёрт его знает.

- Но мыслей как-то спрятаться, скрыться, срочно жениться, что-то ещё в таком роде не было? Армия так армия - так что ли?

- Нет, таких мыслей не было. Некоторые ребята просто не подписывали повестки. Я говорю - меня поймали видимо в расчёте на это. Пол-седьмого утра пришли. А так, ребята, которые не подписывали - из потом ловили, а они говорили: "Я эту повестку в глаза не видел". А я расписался в получении и как-то после этого... Я всё-таки достаточно законопослушный всегда был. О том, чтобы откосить - нет. Не было. Наверное я бы смог бы что-то в этом отношении сделать, но как-то у меня не было такого.

- А отношение к армии среди ваших сверстников. Было принято её бояться или было принято туда стремиться? Или как? Отношение к тем, кто не служил - презрительное или нормальное?

- Это была середина 80-ых. То есть, 85-ый год. Это был Афганистан. Афганистан висел над нами. Поэтому конечно же было в каком-то смысле страшно. И... Но вот я говорю - почему-то серьёзного страха не было. Это вообще-то... Ну, я даже не знаю. Я пока служил, я сменил три разных части. В каждой из этих частей были разговоры, что нас через полгода отправят в Афганистан, есть какой-то приказ. Но никого не отправили.
Я не настолько этого боялся, чтобы предпринимать какие-то противозаконные действия.


- Ещё вопрос... Нет, два отдельных вопроса. Первый: до и вне армии были какие-то разговоры, что там кошмар, дедовщина, будут бить, издеваться и тому подобное? И второй: было ли это реально?

- Разговоры были. Но опять-таки, не то чтобы я не верил... Хотя нет, скорее не верил. Мне казалось, что такого быть не может. Это было реально. Более того, один мой товарищ, парень очень спортивный, красивый такой, атлет, он попал в такую часть, что на исходе первого года службы он выпил нитрокраску. Его откачали, но через год комиссовали через "дурку". То есть это оказалось настолько страшно. Мне - ну, опять-таки я могу сказать повезло. В учебке было нормально. Я КШМ-ку освоил, я отличник боевой и политической подготовки. Но почему-то я попал в автобат. Они там раскопали какую-то КШМ и решили, что им нужен кто-то, кто её реанимирует. И в этом автобате происходили вещи, от которых в общем-то стыла в жилах кровь. То есть, ну, просто-напросто это был кошмар. Но. Этот кошмар имел паузу именно в тот момент, когда я дослуживал свой первый год. Пауза эта была связана с такими банальными обстоятельствами. Там было очень много второгодников,то есть черпаков и дедов. И нас было всего семь или восемь человек первогодников. И у этих старших был выбор. Они могли нас избить. Но после этого, скажем так, вставал вопрос, что нужно работать, нужно шуршать. А если мы лежим избитые, то это делать некому вообще. И они, скрепя сердце... В общем, ночных подъёмов у нас не было, издевательств у нас не было. Я на это насмотрелся, когда сам уже пошёл на второй год, когда пришло очень большое пополнение. Ну, это был в некоторых случаях чистый и абсолютный садизм. Слава Богу я в этом не участвовал. Я сразу же отказался. И вот как раз там пытались заставлять. Пытались этим делом замазывать. Я от этого отбился - отбился благодаря землякам.

- А офицеры как на это всё смотрели?

- Совершенно спокойно. Дело в том, что это - если подходить к вопросу без эмоций - в каком-то смысле нормальная самоорганизация мужского коллектива. По очень плохому варианту, но тем не менее таким образом поддерживалась дисциплина. Таким образом выполнялись требования тех самых офицеров. То есть, у офицеров был выбор. Или они вечером выходят в казарму, наводят порядок. Но тогда на следующий день грязно, машины стоят немытые, в общем, задачи не выполняются. Либо они вечером в казарму не заходят, и всё работает так, как надо. Как правило выбирался второй вариант. И в общем-то их даже наверное и осудить за это не получается.

- Действительно получается, что вам сильно повезло. В какое-то окно попали.

- Я попал в промежуток... Я совершенно не уверен, что выдержал бы. С другой стороны, человек выдерживает очень многое.

- Понятно. Вот ещё с какой стороны хотелось бы посмотреть. Если я верно понимаю, в армии служба состояла не только в том, чтобы красить сугробы и издеваться друг над другом. Какой-то реальный опыт... То есть, вы чему-то том научились - не только вы лично, но и вообще служившие. Или как?

- Как надо мной подтрунивают все друзья - армия сделала из меня человека. Потому что я ушёл в армию двоечником - когда я поступил в институт, я что-то расслабился и учиться стал плохо - а когда я вернулся, я по-моему даже ни одной четвёрки не получил. Стал круглым отличником, начал заниматься наукой.

- А почему так?

- Лично мой ответ... Армия я совершенно не люблю. Никаких ностальгических чувств я к ней не питаю. Но наверное она мне, как человеку, помогла. Я поступил в институт, не очень понимал, что мне там делать, какие цели. Через два года я был уже взрослым.

- Просто повзрослели.

- Да, из меня сделали взрослого. Сделали жёсткими методами, но сделали. А голова у меня осталась, и я начал её применять по назначению.
А чисто технически. Ну, что же. Я - радист. И у меня был совершенно фантастический момент в моей службе и заключался он в следующем. В нашем автобате была на абсолютном нуле воспитательная работа. И меня заприметил замполит, заприметил он меня вот почему. Он проверял наши конспекты, и я оказался первым за очень много лет человеком, у которого не было ошибок. А там действительно были люди, которые перечисляли страны Варшавского договора, и там были страна "Венгиря". А в странах НАТО "Португаля", "Италя". Кто-то вообще ничего не писал. И когда он узнал, что я, вообще-то говоря, и могу писать, и более-менее подвешен язык, он меня посадил на полтора месяца в библиотеке, дал мне пишущую машинку, и я за эти полтора месяца написал ему... фантастический роман можно сказать, который назывался "Учебно-воспитательная работа в автобате". Начиная с 80-го и до 86-го года. Это были протоколы, я придумывал какие-то случаи, что происходило с личным составом. Это был целый сундук бумаги. Он меня обещал за это отправить в отпуск. Обманул. Тем не менее, такой вот интересный эпизод.

- Я так понимаю, полтора месяца в библиотеке сами по себе были чем-то вроде отпуска. Или нет?

- Ну, как сказать. Меня не отправляли в парк. Но вечером я пахал так же, как все молодые.

- Понятно. Просто, понимаете, Фарит, что мне интересно. Я никогда не понимал вот самой этой идеи всеобщей срочной военной службы. Зачем нужно загонять людей на два года куда-то - смысл и цель мне были совершенно не понятны. И у меня это отношение изменилось после событий 14-го года на Украине. Ровно после украинских событий до меня дошёл некий первичный смысл того, что имеется в виду. Чтобы действительно в случае чего люди были не просто люди, а танкист, радист, кто-то ещё. Так вот, общаешься с людьми - раз, а у него есть военная специальность. И ты понимаешь, что у человека действительно есть военная специальность, что он может сесть в танк и чего-то там в этом танке умеет. Я этот танк видел только на картинках. А он в нем сидел, его водил, может даже чинил. И мне вот это интересно - люди, с которыми вы служили, после армии действительно что-то такое умели, чему-то военному научились? От этого был какой-то прямой, реальный выход?

- Был.

- Был. То есть, вас сейчас посади в эту КШМ, и вы хоть что-то в ней понимаете, что-то про неё знаете?

- Да. Я наверное даже сейчас... Кое-что мне надо будет вспомнить, но да.

- То же самое касается тех, кто занимался там всякими пушками и так далее?

- Я не буду говорить за них, я говорю за себя.


- Я имею в виду, что в итоге всё-таки получались люди, которые в случае чего будут не с нуля это постигать?

- Да. То, что называется мобрезерв.

- Да-да-да. Понимаете, вот не знаю почему - эта мысль совершенно очевидная, она не скрывается, это, собственно, официальная позиция, зачем нужна такая армия. Но вот я совершенно серьёзно могу сказать про себя - мне это было непонятно. Всю мою жизнь до 14 года. А мне в 14-м году всё-таки было уже тридцать два года. Но я не понимал для чего она нужна, эта армия, пока не увидел это на практике. Тогда до меня дошло. И мне стало интересно, выполняла ли советская армия эту функцию на самом деле. Или это была чистая показуха и покраска сугробов.

- Я, между прочим, сугробы красил.

- О, серьёзно? Прямо лично?

- Да, лично я. Ну, вернее как. Я видел, как красят сугробы. Сам я красил траву.

- Да ладно, это же анекдот.

- Ну, вот, я могу рассказать. Представьте: учебка и осенняя проверка. Осенняя проверка - это в дивизию прибывает куча генералов, эти генералы бродят по всей дивизии, могут зайти куда угодно. А наша расположение как раз рядом со штабом дивизии. Буквально пол углом. То есть, к нам они заходят ещё и чаще. Ни один из офицеров естественно не любит, когда в его расположение заходит генерал, потому что надо вытягиваться по струнке и всё такое. И в общем они все сидят, курят, тут мы слышим, кто-то гаркает, а мы на тот момент за нашей казармой... Я не помню, что-то то ли копали, то ли выносили что-то. Я и один мой товарищ. И вот мы видим, как наши бравые офицеры выскакивают из окна туалета, в котором они курили. Никто не хочет встречаться с генералом. Выскакивают и чешут куда-то вдоль казармы, казарма длинная очень. А начштаба был такой, пузатый, не спортивный. Он просто лёг пузом на подоконник и так, медленно-медленно, суча ногами, сполз. Спрыгнул, значит, увидел нас, посмурнел. Потом посмотрел и увидел следы от своих сапог на белом кирпиче нашей казармы. Говорит: "Давайте, затрите это." И тоже куда-то нарезал. Мы стали эти полосы счищать. Сначала каким-то кирпичом, потом ещё чем-то - они не счищаются, вообще. Начальник штаба вернулся и мстительно так сказал: "Это что такое? Давайте!" И тогда товарищ куда-то сбегал. Он намешал хлорки и белил ведро и покрасил. И получилась такая красивая белая, кирпичная стена. Прямо под окном. И вот, начальник штаба пришёл, посмотрел, сказал: "Молодцы. Но почему у вас здесь белое, а остальная стена серая?" А казарма очень длинная. И вот мы всю эту казарму, весь нижний ряд кирпичей, этими белилами покрасили. Они смылись, конечно, после первого дождя. Вот так. А кличка нашего комдива была Бордюр. Легендарная совершенно кличка. Он приехал как-то на стрельбище, стрельбища были естественно в грязи. То есть там асфальтовая дорога, а дальше грязь, там танки ездили. Он посмотрел и сказал: "А где у вас бордюр? Вдоль дороги должен быть бордюр. Чтобы в следующий раз был." Поставить бордюр там невозможно, никто не стал, поэтому просто поставили солдатика с рацией, и когда он в следующий раз приехал, два других взяли такие толстые кисти и прямо по грязи прочертили две толстые белые линии. Комдив приехал, похвалил, сказал: "Вот, нормально". Развернулся и уехал. Линия, конечно, тут же расплылась, но комдива с тех пор окрестили и иначе не называли.

- Понятно. Тогда про армию... А, Фарит, вот ещё такой вопрос специфический. Многие люди говорят, что они боялись ядерной войны. Вы боялись ядерной войны?

- Боялся.

- А насколько это было типично? Расскажите об этом.

- Среди книг, которые я читал - это был, наверное, второй или третий класс - мне попался путеводитель по музею Аушвица. Это папа ездил в Германию, ездил через Польшу и где-то там купил. И там было очень большое количество фотографий. На меня они произвели совершенно чудовищное впечатление. Я испугался. Это было с тех пор моими постоянными кошмарами, то есть, что вот, война и что вот такое будет меня окружать. И всё это потом наложилось на ядерную войну. Это был детский страх конечно же. В армии я уже так не боялся. Но вся моя средняя жизнь - с младших классов и до начала старших эти кошмары меня сопровождали.

- А насколько это было типично среди тех, кто вас окружал? Это был массовый страх или скорее личный?

- Я не делился.

- Ну, так вот, по ощущениям.

- Мне кажется, что боялись. Но это чисто моя...

- Мы с самого начала договорились, что говорим о ваших личных впечатлениях, наблюдениях, ощущениях. А вот ещё вопрос примерно в эту же сторону. Воспринимали ли вы Англию, Францию, Америку как врагов?

- Нет. Более того, я помню в девятом классе мы разговаривали с одним моим другом, и я сказал, что социализм может спасти только если начнётся реальная война и Америка и все прочие станут нашими реальными врагами. То есть, только перед лицом врага мы сможем сплотиться и что-то делать. А если нет, то мы просто-напросто сгниём.

- Ещё вот что я хочу спросить - этими вопросами я, наверное, уже всем надоел, поскольку задаю их каждому, с кем разговариваю, но по-моему это интересно. Тем более, что вы жили в Уфе. Про еду, про одежду, про дефицит, про очереди. Про всякое вот такое. И давайте начнём с еды. Что вы ели? Вот, вы в пятом классе, в седьмом классе, вот вы приходите из школы домой. Что там есть покушать?

- Моя мама всегда очень хорошо готовила. Поэтому здесь я могу очень просто сказать. Утром они уходили. Я в школу ходил к девяти, а родители уже где-то в половине восьмого уходили из дома. Сначала они меня будили перед уходом, потом стали доверять будильнику. Мне до школы было буквально пять минут ходу. И вот, когда я вставал, мне обычно оставляли завтрак. Обычно это был чай или растворимый кофе, ну, и бутерброд я мог сделать с колбасой или с маслом. И была инструкция, что мне есть на обед. Обычно это мама наливала в миску суп или жаркое какое-нибудь. То есть, я должен был прийти из школы, сам это разогреть и покушать. Если про дефицит, то... В ранних классах школы, во втором, третьем классе мы ещё на обратном пути... ну, я скучал по родителям. Я ходил встречать их к остановке. Мы с мамой шли, это было наверное где-то в половине седьмого вечера. И мы по дороге заходили, покупали колбасу, покупали хлеб. Помню, покупали рыбу. То есть, тогда это было - где-то до 76-го года. Я, например, знаю, что такое колбасные обрезки. Вы знаете, что такое колбасные обрезки?

- Нет, не знаю.

- Это когда заходишь в магазин, и там лежит вот эта варёная колбаса, и мама, например, говорит продавщице: "Мне триста грамм". Продавщица отрезает кусок от палки, кладёт на весы и говорит: "Здесь двести восемьдесят". Мама обычно говорила: "Нет, мне триста". И она тогда от другой палки отрезала небольшой кусочек. Вот, как раз на эти двадцать грамм. Доводила это всё до трёхсот, заворачивала и давала нам. Я обычно сразу же это брал и ел. Это было как такое лакомство. Причём это были именно обрезки. Им же было выгодно чуть недорезать сначала, чтобы эти обрезки не накапливались. Если бы она сначала отрезала 320, а мама сказала, что нет, мне 300, то она была бы вынуждена отрезать кусок. И куда этот кусок потом девать? А тут они отрезали немного меньше и потом дорезали. То есть, обрезки были почти всегда. Соответственно, дети их ели. Это было очень большое удовольствие. А потом это прекратилось.

- Почему прекратилось? Этого не стало?

- Да, этого не стало. То есть не стало колбасы в свободном доступе. Где-то до 80-го года ещё можно было всё-таки её купить. Обычно заранее знали, что вот, в гастрономе будет колбаса. Где-то за два часа начинала собираться очередь, всё друг за другом занимали. Причём давали два килограмма на руки. Соответственно, например, сначала приходил я, занимал, потом подходила мама, потом мог подойти папа, и мы на троих могли купить, получается, шесть кило.

- А куда столько??

- Обычно продавали эту... Ну, например, краковская колбаса довольно долго хранится.

- То есть, я правильно понимаю: в 75-м это ещё было свободно и покупали по триста грамм. А уже в 80-м это было уже совсем не свободно, но ещё было - вот так, сначала становится заранее известно, потом очередь и покупали шесть килограмм на троих?

- Да. Покупали... Покупали максимум, который могли.

- То есть, в эти годы произошло такое изменение. А дальше? Продолжилось ухудшение или так и осталось?

- Дальше стало пусто. Дальше просто стало пусто. То есть, 83-й, 84-й год, наш большой гастроном, который был напротив нас, вы можете себе представить - длиннющий прилавок и там фигурно так выложена килька в томате.

- Я представляю. У нас был такой же магазин. Он назывался Пентагон. Рядом с Волгой. Пустых прилавков я не помню, маленький ещё был, а вот очереди немного да.

- Сушёный горох.

- Это какой-нибудь 83-й год, 74-й.

- Да. Причём у нас довольно долго был сыр. К нам приезжала родственница с Ташкента и она вернулась из магазина с квадратными глазами: "У вас есть сыр?! У вас просто продаётся сыр?!" Это было ещё начало 89-ых по-моему. Или конец 70-ых. Я тогда впервые увидел, что сыр можно покупать головками.

- Это вот такие круги большие?

- Нет. Головка - это был шар. Покрытый красным воском.

- А вот мне доводилось слышать, что а Татарстане - наверное, и у вас, в Башкиртостане тоже - было намного лучше с мясом. Это правда? Как у вас с мясом дело обстояло?

- Мяса в продаже не было. Мясо было на рынке. Но вот, кстати, в 80-ые оно стало очень быстро заканчиваться. То есть, рынок открывался в девять, занимали очередь с семи.

- То есть и на рынке очередь ещё была.

- Да-да-да.

- А рынок, это, если я правильно понимаю, не по государственным ценам, а существенно дороже. Раза в два с половиной.

- Да. Плюс у нас была потребкооперация. Неподалёку от нас был магазин. Но там была всякая экзотика. Там была лосятина, там была косулина, там были рябчики. То есть, просто говядины там не было. А так я могу сказать что мясо у нас... Был такой московский поезд. Папа и сам часто ездил в Москву. Поскольку он был опытный инженер по эксплуатации, то он мог организовать себе поездку.

- С начальством как-то договориться, согласовать...

- Да-да-да. Это во-первых. И, во-вторых, у него было много хороших знакомых в Москве к тому времени. И соответственно было так: мы с ним или, если тон а командировке я иногда даже один или с мамой приходим к нашему поезду Москва-Уфа. Подходим к знакомой проводнице и эта проводница после того как все люди ушли впускает нас в вагон, открывает ящик, и там несколько коробок, килограмм пять-шесть.

- Именно с мясом?

- С мясом. Картонные коробки, такие, размокшие были.

- А сколько этот поезд идёт?

- Сутки.

- То есть, это мясо сутки в поезде?

- Да.

- Отлично. Отлично.

- Зимой-то хорошо, а вот летом хуже, летом всё это размокало.

- А летом тоже отправляли так вот мясо?

- Да.

- Интересно. Кстати, у меня тоже есть воспоминания детские, как то ли отец, то ли дед, то ли и тот, и другой приезжают из Москвы и в чемодане таком, с жёлтой крышкой, привозят сосиски, сардельки, колбасу какую-то.

- Да,и у нас папа привозил.

- Я это неплохо помню, хотя совсем ещё мелкий был, лет шесть-семь. Понятно. Тогда вот ещё что, Фарит. Я уже от нескольких людей слышал одно и то же и сейчас, пожалуй, могу сказать, что это же слышу от вас. Подтвердите или опровергните. Что где-то с Хрущёва ситуация с продуктами и прочими товарами постепенно ухудшалась.

- Да.

- И вот ухудшалась, ухудшалась, ухудшалась, пока не доухудшалась до совсем кирдыка. Если я правильно понимаю вас, то вы говорите примерно то том же.

- Да. Было ухудшение, которое было видно даже мне.

- Кстати, а вот интересно, это ухудшение как-то осмыслялось? Осмыслялось и просто людьми, и какой-то официальной позицией? Или предполагалось, что всё хорошо и ничего этого нет?

- Никак. Предполагалось, что всё хорошо. Об этом никогда ничего не говорили.

- Ещё хотел спросить про заказы. У меня в прошлом интервью, с Раисой, об этом разговор зашёл. Помните что-нибудь об этом? Вы, наверное, не получали, вы работать толком не начали?

- Я сам не получал. Но отец с большим возмущением рассказывал... Есть такая легенда известная о том, как нарком продовольствия Цюрюпа, уфимец, упал в голодный обморок. Ещё при жизни Ленина. И Ленин тогда распорядился, что всем сотрудникам наркомата продовольствия дополнительный паёк выдавать. И что этот паёк наркомат продовольствия, который теперь стал министерством пищевой промышленности, все сотрудники этого министерства до сих пор получают. И перечислил - какую-то колбасу, какое-то то, какое-то то. Вот так. А сам я нет. У меня и знакомых-то не было, которые получали такого рода пайки.

- Может быть вы помните что-то, что ваш отец получал. Что там было?

- Мой папа никогда ничего такого не получал.

- Просто мне попадались упоминания - заказы на заводе, заказы на заводе. А у вас отец инженер, на серьёзном заводе и вроде как тоже должен что-то получать. А у вас, значит, такого не было.

- Нет, не было.

- Понятно. Тогда дальше и не вот что интересно. То, что касается вещей. Одежды, обуви, всякого такого. Как с этим было? Опять же, вот, вам 14 лет. Что считается круто среди 14-летних мальчишек? Что круто носить? Легко ли то, что круто, достать?

- В наше время, в мои 14 лет, это, конечно, американские джинсы. Или не американские, но какие-нибудь хорошие. Как раз в 14 мне, кажется, первые джинсы и купили. Это кроссовки какие-нибудь. Это куртки какие-нибудь, тогда у нас дутые куртки появились, болоньевые, японские куртки были очень модными. А летом так называемые батники. Это такие рубашки с... Точно не могу сказать, чем батник отличается от просто рубашки. То ли строчкой, то ли что-то ещё, карман какой-то. По одежде мои родители загонялись очень мало. По большому счёту - я очень хорошо это помню, у меня это было страдание конца августа, потому что в конце августа мы шли и покупали мне одежду и обувь на весь предстоящий год. Причём покупали именно то, что было. Просто шли в универмаг, и я помню один раз проходил весь класс - пятый, по-моему - в пальто, в котором не было карманов вообще. Такой был странный фасон. Но что поделать - я в нём ходил. Плюс где-то до шестого, до седьмого класса на зиму мне покупались валенки, плюс такие боты "прощай молодость". Это было нормально, я в них ходил совершенно спокойно.

- И в этом же ходили все прочие?

- Ну не-ет, у нас всё-таки школа-то была достаточно престижная и мои друзья многие ходили и в Ли, и в Рэнглере, и в Леви Страусах. А этом плане у нас уравниловки не было. (Уточнение от Фарита: "Создается впечатление, что они в школу так ходили. Нет, конечно же в школу мы ходили в школьной форме,она тогда была обязательной. А "мерялись" одежкой мы вечером или на школьных дискотеках (вот на них, конечно, был порой "парад мод")")

- А насколько это было важно в вашей среде? Или пофиг, достали, тот молодец, а кому нет, то и фиг м ним? Вот эта тема "поясни за шмот" она была или нет

- Для меня это очень резко в 13 или 14 лет стало не пофигу. Я на каком-то дне рождения своего товарища познакомился с девочкой. Она мне понравилась, я видел, что и я ей понравился. Буквально через несколько дней мы с ней столкнулись на улице, и я вдруг ощутил - это было впервые в моей жизни - что я в таком, совершенно диком пальто, совершенно бесформенной шапке и на мне бесформенные валенки. А она была одета очень хорошо, очень мило, очень модно. Для меня это было сродни такому... То есть, после этого я уже не был таким же, как раньше.

- Интересно! Но это то, что происходит более-менее само. А вот попыток дразнить, высмеивать за плохую одежду не было?

- Было.

- Тоже было?

- Было, но я как-то к этому относился спокойно. Первые мои джинсы, фирменные они были мне очень велики. Я из кое-как натянул, кое-как подвернул. Я пошёл очень гордый, но надо мной посмеялись. Посмеялись достаточно открыто, мне было стыдно. Следующие джинсы были мне уже по фигуре и никто не смеялся.

- А насколько легко доставались все эти джинсы? Из можно было просто купить или надо было как-то извращаться ради этого?

- Умеренно извращаться. Здесь надо понимать, что достаточно хорошие джинсы пришли а Россию - во всяком случае в Уфу - в начале 80-ых. Где-то 82-й, 83-й год. Тогда мне кажется из можно было уже относительно легко купить.

- В магазине или как-то...

- Нет, не в магазине, конечно. Вернее как - видимо, в магазине, но не через прилавок, а из-под него. Потому что вот, смотрите, мои родители в этом плане никогда не отличались какими-то обширными знакомствами. У них не было каких-то одёжных знакомых, которые снабжали бы фирменными, красивыми и дорогими вещами. И то, что джинсы к нам пошли, означает, что дошло или до этого слоя. В конце семидесятых о том, чтобы достать Рэнглер в нашей семье не было и речи.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments